Библиографический блог

Белорецк: вчера, сегодня, завтра ...

Блог Белорецк: вчера, сегодня, завтра

Мне бы не хотелось быть похожей на того кулика, который своё болото хвалит. Но как же иначе, если красивее инзерского края трудно отыскать. С высоких гор наш Инзер выглядит, словно изумруд. А липовый мёд, которым славится Инзер, - лучшее лекарство от любых хворей и простуд.

Инзер

И если о времени поселения башкир в этих местах учёные еще не пришли к единому мнению, то точная дата строительства чугунолитейного заводика всем известна – 1890 год. Тогда деловые и мастеровые люди сразу определили ценность здешних железных руд и качество леса. Но завод, к сожалению, проработал недолго – до 1924 года. А во второй половине двадцатого века Инзер стал основным поставщиком древесного угля и лесоматериалов для белорецкой металлургии - без инзерского угля БМК не смог бы работать. В окрестностях поселка было 14 лесопунктов для заготовки дров и древесного угля. Заготовка леса ежегодно достигала 160 тысяч, а выжиг угля – 40 тысяч кубометров. Да еще с лесных участков вывозили древесины до 120 тысяч кубометров. Тогда по железной дороге в Белорецк ежесуточно отправлялось по 16 составов с углём. А объёмы изготовленного пихтового масла и живицы для лечебных нужд исчислялись тысячами тонн. Эта работа воспитала сотни замечательных тружеников и руководителей. Среди них были директор леспромхоза Михаил Васильевич Колганов.

Как не сказать об инзерцах, воевавших на фронтах Великой Отечественной войны – Гавриле и Алексее Базаевых, Иване, Александре и Григории Леонтьевых, Иване Антипине, Леониде Васильеве, Василии Козьмине, Михаиле Мокине, Юрии Кропине и многих других, вернувшихся с той войны и оставшихся на полях сражений. Гордимся мы своими земляками, офицерами Советской Армии Анатолием Сикваровым, Владимиром Наумкиным, Евгением Копыловым, инженерами-атомщиками Леонидом Гнедковым и Сергеем Козьминым.

Вот и выходит, что места наши не только реками, горами и лесами красивы. Главная ценность - люди, которые рождались в Инзере. Талантливые и сильные, они воевали и работали, ни на миг не забывая о своей малой родине, этом красивом уголке Башкирии. Так что ценить и передавать молодым поколениям нам, инзерцам, есть что – гордость за родное Белоречье.

Источник: 

Сударчикова, Л. Моя малая родина [Текст] : [Инзер] / Л. Сударчикова // Белорецкий рабочий. – 2016. – 8 октября. – С. 7.

Сплав леса и продукции горных заводов издавна занимал значительное место в жизни многонационального горнозаводского Урала. Будучи сезонным промыслом, он приурочивался к наибольшему подъему воды в разлившихся весной реках и требовал самой тщательной подготовки к его наступлению. Характер весны, метеорологические условия, темпы таяния снега, естественные препятствия на пути каравана, длительность навигации — все это определяло ход и успех сплавных работ. Особое экономическое значение приобрели, благодаря природным условиям и своеобразию рельефа, реки Чусовая (Чусьва), Белая (Агидель), Инзер и Уфимка (Караидель). «До самого последнего времени доставка продуктов из Урала в Москву происходила главным образом посредством примитивного «сплава» по рекам раз в год» (Ленин В. И. ПСС. Т.З. — С.488.), — писал В. И. Ленин в работе «Развитие капитализма в России». Только один Авзяно-Петровский завод отправлял каждую весну вниз по Белой до сорока барок, груженных железом.

…Работа сплавщика, постоянно связанная с риском для жизни, выковала человека особого склада, внешне сурового и замкнутого, но душевно богатого, хранившего в своей памяти множество традиционных поэтических преданий и легенд о жизни и труде, об окружающей природе. Однако фольклор сплавщиков почти не изучен. Единственный фольклорный сборник, посвященный в основном творчеству сплавщиков — «Предания реки Чусовой» (Свердловск, 1961) В. П. Кругляшовой — неопровержимо свидетельствует о богатстве и научной ценности своеобразных преданий и легенд уральских плотогонов. А собиранием и изучением фольклора сплавщиков рек Южного Урала — Белой, Уфимки, Инзера, Юрюзани, Катава и Сакмары, по которым долгое время доставлялось топливо для южно-уральских заводов, отправлялась их продукция и по которым поныне сплавляется много леса, еще никто из фольклористов вплотную не занимался.

…Среди сплавщиков Башкортостана из поколения в поколение передаются легенды, предания, рассказы-воспоминания, связанные с прибрежными скалами и горами, мимо которых им приходилось проплывать и которые вызывают у них особенный интерес.

…О драматических случаях, связанных с приготовлениями к сплаву, повествуют предания-воспоминания старых сплавщиков, бытующие в устной традиции (башкирской и русской) Белорецкого, Баймакского, Бурзянского и соседних с ними районов Башкортостана и Челябинской области. Приведем один из записанных нами устных рассказов:

«Строили барки на берегу на особых подставках-клетках. Каждая клетка возвышалась над землей на один метр. Вот на них-то и стояли барки. Чтоб сподручней было проконопатить и просмолить дно. Потом, перед спуском в воду, клетки выбивали из-под барки. Тут уж будь начеку. Чуть зазевался — пиши пропало. Раздавит так, что костей не соберешь.

Однажды на Инзере, было это в 1915 году, стали рабочие выбивать клетки из-под барки, а они развалились, барка подалась в сторону и раздавила четырех мастеров.

Эта была последняя барка, построенная на Инзере: больше чугун по нашей реке не сплавляли» (записано в дер. Александровка Белорецкого района от рабочего Копылова Михаила Александровича, 1905 г. рожд., в марте 1967 года. Как и в других разделах статьи, ссылки на записанные автором фольклорные тексты даются без указания фамилии собирателя).

Возможно, одной из причин прекращения сплава продукции горных заводов по Инзеру послужила разыгравшаяся на его берегу эта трагедия.

Сколько барок и плотов разбилось и утонуло, сколько река унесла человеческих жизней! Но суровая, требующая большого мужества профессия сплавщика неизменно привлекала жителей горнозаводских районов. Пробуждение природы, вскрытие реки и освобождение ее ото льда вызывало у людей, переживших трудную зиму, радостное настроение и надежды. От того, как пройдет первый гон, когда сплавлялась основная масса железа, зависели достаток и благополучие сплавщика. Вот почему подготовка к спуску и «спишка» барок приобретали форму яркого весеннего празднества. Об этом говорят местные рассказчики: «Сплав у башкир считался за праздник. Ведь другой более важной работы по весне у них не было. Приходят за месяц до начала сплава, заключают договор и начинают готовиться к отплытию. Особенно радостно на берегу в день отправления барок и плотов. Все высыпают на берег, играют, веселятся и еще долго идут следом за барками. В каждой деревне сплавщиков встречает нарядная толпа. И так до конца, пока не доплывут до запани, где сплавщики сдают свой груз, берут расчет и отправляются обратно по домам» (записано в пос. Инзер Белорецкого района от рабочего Жилкина Алексея Николаевича, 1923 г. рожд., в феврале 1967 года).

…Уходил сплавщик-плотогон на промысел и с семьей расставался, словно с белым светом прощался. Обязательно наказ-завещанье жене или родне оставлял. Накануне отплытия инзерские сплавщики-башкиры пели печальные лирические песни наподобие «Песни Габбаса». Сложенная прославленным местным плотогоном-лоцманом, наделенным поэтическим видением мира и даром художественной импровизации, она пронизана мотивом безысходности, предчувствием своей неизбежной гибели, что и сбылось вскоре, и болью за судьбы близких ему людей:                           

 

Деньги мои получишь,

В кошелек из бисера положишь.

Ненадолго хватит кошелька —

Как ты потом проживешь одна.

(записано в дер. Манышты Белорецкого района от бывшего плотогона Умырзакова Рахимьяна Умырзаковича, 1905 г. рожд., в феврале 1967 года). 

Проплывая с грузом мимо родной деревни, гонщики бросали детям с плота на берег свои скромные пожитки и полученный у хозяина жалкий аванс. Рассказывая об этом, старые сплавщики как бы вновь переживают тот ужас, который поневоле испытывали они когда-то перед необузданной силой стихии, и это неумолимо передавалось и нам, слушателям таких повествований.

Как и Габбаса, неудача постигла и другого знаменитого инзерского лоцмана Шагбала, героя песни и преданий. По словам стариков, помнящих этого прекрасного знатока всех опасных участков реки, ему поручали вести караваны с самым ценным грузом. С восхищением рисуют рассказчики образ удальца Шагбала, непревзойденного мастера своего дела: вот он стоит на передней бабайке — так называют сплавщики самое большое, главное весло на носу барки или плота, — легко и весело управляет своим длиннющим многотонным грузом и радостно поет песню:

 

На сплаве по Инзеру

Первым плотогоном я.

Пройди по всему свету —

Краше нету уголка.

(записано там же от Байрамгалеева Самата Галиулловича, 1902 г. рожд., в марте 1967 года). 

О смертельной опасности сплавных работ и частых случаях гибели гонщиков повествуют бесчисленные драматичные рассказы. Гордясь умелыми сплавщиками-смельчаками и оплакивая их трагическую гибель, народ вместе с тем осуждал тех, кто напрасно бахвалился своей ловкостью и из-за неумения «убивал» барки и плоты.

«Отец мой указчиком работал, — рассказывает старый речник М. А. Копылов, — лоцманам путь по Инзеру указывал. Один раз у острова Митрий саллаган (Митрий плоты гонял) его барка села на мель: на ребро села. Так и обсохла. Только зимой удалось барку разгрузить. На другой год отец на своей барке без сучка, без задоринки мимо острова проплыл, а один лоцман хваленый был — не ту команду дал. Хвастал только, что восемнадцать лет на барках плавал, все перекаты и утесы по Белой назубок знает. А тут не смикитил. Убил барку» (записано от Копылова М. А.).

…На Инзере, притоке Белой, барки и плоты особенно часто разбивались о Кубэ-таш (Копну-камень; плотогоны, как башкиры, так и русские, называют скалы «таш» — «камень»), что в четырех километрах ниже деревни Габдюково (теперь этой скалы уже нет — ее взорвали). Каждый старый инзерский сплавщик может рассказать о давних случаях гибели людей у Копны-камня и у скалы Утиной. В фольклорном репертуаре бельских сплавщиков много рассказов о Кабан-таше (Стог-камень):

«Горе и печаль нес этот камень плотогонам, часто разбивались они здесь. Стал Кабан-таш настоящим кладбищем железа и чугуна, сотен барок и плотов» (записано в дер. Кульчурино Баймакского района от Самарбаева Ахметгали Давлетовича, 1900 г. рожд., в январе 1966 года).

…Исключительно большую популярность поныне имеет предание о Митрохином, или Митрошкином камне. Историей гибели в конце XVIII или начале XIX в. лоцмана Митрохи (Митрофана) открывается целый ряд преданий о знаменитых бельских сплавщиках. Это событие нашло отражение в рукописном путеводителе для лоцманов «Обрисовка опасных мест реки Белой». На одной из его страниц был сделан рисунок крутого поворота реки и большого, выступающего с правого берега камня. Под рисунком надпись: «...в начале основания заводов, при Владимире Демидове, лоцман Митрошка разбил здесь барку, за что по распоряжению Демидова был наказан розгами до смерти» (Алферов Р. Прочнее стали. — Уфа, 1954. — С.87.).

Тогда, во времена Владимира Демидова, фарватер Белой не был изучен, и столкновение барки с подводными камнями могло быть неожиданностью даже для самого опытного лоцмана. Таково мнение бельского (поселок Бельск Белорецкого района) плотогона Газзали Бикмухаметовича Нургалина, 1926 года рождения. Он рассказывает: «Там, где Белая, перерезав горы, выходит к степям, возле хутора Кузнецовского в воде образуется большой перекат. Вел однажды барку с чугуном из Каги лоцман Митрофан. Вот он провел барку через перекат и от радости, что все уже позади, выпил шкалик водки. Вдруг барка резко ударилась о скалу, ее разнесло на куски, и весь чугун пошел ко дну. Времена тогда были строгие, и бедный лоцман, хоть и спасся от каменной глыбы, но поплатился жизнью уже на берегу: хозяин насмерть засек его плетьми. Теперь это место называется Митрохин, или Митрошкин камень».

Та же участь постигла лоцманов Ромашку и Еремку, не сумевших провести барки с чугуном до Табынского: «Только осталась после них память о Ромашкином острове да Еремкином камне, где они посадили свой груз и где их насмерть запороли розгами» (записано в пос. Бельск Белорецкого района от бывшего паромщика Павлова Константина Онуфриевича, 1900 г. рожд., в феврале 1966 года.).

Старший из сплавщиков, когда барка приближалась к Митрохину камню, еще в недавнем прошлом рассказывал молодым артельщикам-бурлакам о драматической судьбе крепостного Митрохи, и традиционный рассказ звучал как суровое осуждение крепостничества и предостережение перед лицом надвигающейся опасности. В своем историко-художественном очерке-повести «Прочнее стали» Р. Алферов так описывает прохождение каравана барок по реке Белой:

«Караван подходил к Митрошкину камню. На головной барке лоцман Федор Калашников говорил бурлакам:

— Дед мой знал Митрошку, сам видел, как поймали его, раздели догола, веревками за руки и ноги к камню привязали. Затем пять человек по очереди стали бить кнутом. Когда пятый от усталости бросил кнут, Митрошка лежал пластом, без сознания, со спины кровь стекала струйками на камень...

Барка резко пошла влево и, обогнув крутой поворот, бурной водой стала затягиваться к правому берегу.

— А вот и камень! — крикнул Федор Калашников. Бурлаки кинулись по своим местам. Каждый старался благополучней провести барку через опасное место, каждый чувствовал себя Митрошкой» (Указанная книга Р. Алферова. — С.88—89.).

…О некоторых скалах и порогах реки Белой, наряду с историческими преданиями, объясняющими их названия, бытует множество рассказов, связанных с недавними происшествиями. О пороге «Три брата», что находится возле деревни Ишдавлет Бурзянского района, где Белая образует «кривулю», например, рассказывают:

«Три брата» — это три сплавщика, которые лет сто тому назад вели барку не то с чугуном, не то с гвоздями из Каги. Сильное течение подхватило ее и разбило о пороги. Не удалось спастись и братьям-сплавщикам. А те пороги — их как раз три — прозвали с тех пор «Тремя братьями» (записано в пос. Бельск Белорецкого района от рабочего лесосплава Муратшина Гайсы Аксановича, 1919 г. рожд., в феврале 1966 года).

…По всему Белорецкому району славился до революции, преимущественно среди башкир, своими «волшебными» свойствами Летний камень. Старики уверяли, что он приносит дождь или засуху и что этим свойством Летнего камня пользовались давным-давно не только муллы, но и лоцманы.

И сейчас еще бельские сплавщики вспоминают «рассказы стариков», например, о том, что один русский лоцман, когда река Белая обмелела и стало невозможно сплавлять плоты, упросил местных жителей «подправить» святой камень, чтобы пошел проливной дождь. И вроде старикам удалось вызвать дождь, «который лил, не переставая, три дня и три ночи» (записано в дер. Ассы Белорецкого района от Тулебаева Мудариса Алсынбаевича, 1931 г. рожд., в феврале 1967 года). После этого вода в реке быстро поднялась, и лоцман благополучно провел свою барку через перекат.

Подобные «истории» современные сплавщики пересказывают нередко с ироническими комментариями. Таковы, например, рассказы, записанные мной на русском и башкирском языках в поселке Бельск от рабочих лесосплава X. И. Гарипова, 1933 г. рожд., Д. Ф. Харрасова, 1940 г. рожд., и в деревне Ассы Белорецкого района от завхоза школы С. Ф. Якупова. Последний рассказывает: «Слышал я про то от Закир-бабая, старого друга моего отца. Отец у меня был смелый человек, один на медведей охотился.

Однажды были они на покосе возле Летнего камня, и мой отец заспорил со стариками:

— Вот вы все толкуете, что это святой Летний камень. А я говорю, камень и есть камень. Сейчас пальну в него из ружья — и ничего со мной не сделается!

Ну и выстрелил. И тут же небо покрылось черными тучами, началась ужасная гроза. Долго лил дождь, и казалось, конца ему не будет. Все же старики догадались замазать маслом все щели на камне. Только после этого дождь перестал и небо прояснилось».

В устных рассказах сплавщиков встречаются легендарно-сказочные мотивы, имеющие поэтический смысл, например, в рассказе, объясняющем происхождение названия скалы Семь девушек, что стояла в верховьях реки Белой:

«Раньше Коран запрещал девушкам ходить в медресе. Но семь девушек из деревни Биккузино нарушили этот запрет. Переоделись тайком парнями и вместе с ребятами стали ходить в медресе. Однажды их тайна была раскрыта. Бедняжек ждала расправа. Испугавшись насмешек и «позора», они поднялись на высокую скалу и бросились в Белую. Эта скала теперь называется скалой Семи девушек» (записано в пос. Бельск Белорецкого района от Маликовой Тагии Абдулхановны, 1926 г. рожд., в феврале 1966 года).

…Нет в горном Башкортостане уголка, где бы не рассказывали о девушке-красавице, которую против ее воли хотели выдать замуж и которая бросилась со скалы, названной потом ее именем. Некоторые легендарные рассказы об Инсебике выделяются из ряда таких преданий своей поэтичностью. Так, согласно самой распространенной из версий, бытующей в разных районах республики и на башкирском, и на русском языках, «Инсебика не любила своего жениха и убежала от него. Когда тот пытался схватить ее, девушка вырвалась и упала со скалы в Белую» (записано в дер. Первое Идрисово Баймакского района от Утябаева Сальмана Аглиулловича, 1884 г. рожд., в январе 1966 года). Другая версия объясняет драму Инсебики социальными причинами: Инсебику сосватал байский сын из соседней деревни. Не желая стать его женой (уже не первой), она утопилась, бросившись со скалы (записано от Самарбаева А. Д.). Особенно напряженно развивается сюжет в третьей версии, в которой иногда довольно подробно повествуется о том, как молодую девушку Инсебику отец проиграл в карты русскому заводчику, а та предпочла невыносимому позору смерть и кинулась с вершины скалы под обрыв (записано в пос. Бельск Белорецкого района от Алсынбаева Нуретдина Гильмановича, 1931 г. рожд., в феврале 1966 года).

…Своеобразно осмыслялись традиционные легендарные сюжеты о героях жителями горных районов Башкортостана, где население в основном занято промышленным трудом и сосредоточено на рудниках, шахтах и заводах. Здесь получали детальную разработку кладоискательские сюжеты, самые популярные среди горняков. Эта особенность характерна и для плотогонских преданий о Пугачеве, которого рассказчики наделяют яркими чертами в духе эпических богатырей. История движения Пугачева широко отражена в поэтическом творчестве башкирских сплавщиков. Среди многочисленных преданий, связанных с его именем, наибольшей популярностью пользуется предание об Арском камне близ города Белорецка, под которым будто бы находится пугачевский склад оружия. Согласно другой версии, здесь захоронены казна и драгоценности Пугачева.

Инзерские сплавщики часто рассказывают поэтическое предание о том, как Пугачев, отступая, доплыл по Большому Инзеру до деревни Рамашты, из-за мелководья вынужден был высадиться на берег и закопать все свое богатство. Такова история возникновения Пугачевского кургана, или Пугачевского острова, называемого в окрестных деревнях еще и Золотой лодкой: будто бы Пугачев закопал здесь лодку с золотом. В каждом из этих преданий легко обнаружить детали, роднящие их с фольклором плотогонов. О том, что они зародились и бытуют среди плотогонов, говорят такие слова рассказчика: «Вот, если пойдешь по старице, к Арскому камню придешь. По тому руслу раньше барки ходили. Их сколачивали из бревен» (Бараг Л. Г. Пугачевские предания, записанные в горнозаводских районах Башкирии // Устная поэзия рабочих России. — М.-Л.: Наука, 1965. — С. 174.), или: «Пугачевский остров стоит в самой середине реки. Только опытным лоцманам удается провести мимо него барки невредимыми» (записано в дер. Ямашты Белорецкого района от Атауллина Генията Гиззатовича, 1933 г. рожд., в феврале 1967 года).

Вопреки традиционному мнению о том, что клады, драгоценности и оружие, закопанные под Арским камнем, принадлежали пугачевцам, некоторые рассказчики утверждают, что хозяином их был помещик Арский:

«Пугачев был на Арском камне. До него там властвовал боярин Арский, занимал много земель. Когда Арский узнал о приближении Пугачева, то убежал неизвестно куда. А перед тем зарыл все свои богатства в тайнике под скалой.

Пугачев недолго жил там. Ведь надо было идти дальше» (записано в дер. Ново-Хасаново Белорецкого района от Исмагилова Зияитдина Исмагиловича, 1897 г. рожд., в феврале 1967 года).

С пребыванием Пугачева на территории Белорецкого района связаны также бытующие и на русском, и на башкирском языках предания, согласно которым название свое скала получила от того, что будто бы Пугачев по воле народа сбросил с нее насильника Арского (Указанная работа Л. Г. Барага. — С. 174.).

Пример смешения народных представлений об исторических героях разных эпох представляет записанное нами в Белорецком районе предание, в котором так называемый Пугачевский остров на Инзере соотнесен с походом Ермака, якобы державшего путь в Сибирь по Инзеру. Роль Пугачева в возникновении острова оспаривается жителем поселка Инзер Семеном Абакумовичем Лапенковым, 1885 года рождения, бывшим сплавщиком, от которого мы записали в 1966 году такой рассказ:

«В верховьях Большого Инзера, возле Верхней Ямашты, находится большой курган. Я был там еще двенадцатилетним мальчишкой. Тогда на кургане береза стояла толщиной в 16—18 сантиметров. Теперь эта береза сопрела и знака малейшего от нее не осталось. Что это насыпанный курган, догадаться нетрудно. Там, где таскали землю для кургана, теперь болото. Копали курган, нашли старую копьянку. Она, должно быть, надевалась на черень. Говорили, что это пугачевских времен боевое оружие. Башкиры про нее угадывали, — может, инструмент какой для бортей на лесинах. Другие утверждали, что Ермак Тимофеевич здесь прошел. Будто это его ватажники насыпали курган, оставили под ним свою казну, а сверху положили копье, чтобы стерегло клад».

В традиционных преданиях, легендах и других устных рассказах сплавщиков основное место принадлежит теме тяжелого труда до революции, связанного с частыми авариями и большим риском для жизни. Глубоко проявляется в фольклоре сплавщиков взаимодействие башкирской и русской традиций. Значительная часть рассмотренных нами преданий и легенд сплавщиков горных рек Башкирии является фактически общей для башкирского и русского местного фольклора и бытует и на башкирском, и на русском языках. Устные рассказы сплавщиков, не отличающиеся яркой поэтичностью, представляют все же нередко не только документальный интерес, но и некоторую научную ценность как начальная форма народного творчества. В своем художественном развитии предания-легенды горных рек Башкортостана отчасти сближаются со сказками и получают их функции.

Традиционная устная проза сплавщиков Башкирии замечательна своей жизнеспособностью — их предания-легенды живут, как видно из анализируемых в настоящей статье материалов, еще довольно яркой творческой жизнью, более активной, чем, например, сказки, рассказываемые теперь преимущественно детям в семейном кругу.

Источник:

Ахметшин, Б. Предания рек суровых (Традиционные устные рассказы сплавщиков Башкортостана и Урала) [Текст] / Б. Ахметшин // Ватандаш. – 2016. - № 11. – С. 192 – 206.

В горнозаводском фольклоре Урала и особенно в прозаических его жанрах — предании, легенде и устном современном рассказе — правдиво отражены жизнь и труд рабочих в той или иной производственной сфере, но еще рельефнее — отношения между рабочими и работодателями, рабочими и заводской администрацией, а также взаимоотношения самих рабочих. Существенное место отводится в них обучению трудовым навыкам, освоению профессий и овладению секретами мастерства. Между тем прозаический фольклор рабочих горнозаводских районов России, тем более таких, как юго-восточная Башкирия, в отличие от их песенного творчества, оставался до последнего времени крайне мало изученным.

Колодник в кандалах, прикованный к тачке

… Гордость своим древним заводом издавна сочеталась в сознании рабочих с ненавистью к социальному злу, которое он нес людям. В этом отношении характерны многие устные рассказы рабочих и известная старинная белорецкая песня. По словам исполнительницы, эта песня пелась очень давно, и услышала и запомнила она ее от своей бабушки, которая распевала приводимые ниже протяжные куплеты вместе с подружками, будучи малолетней девочкой:

 

Славен, славен белорецкий наш завод,                   Еще б лучше его сделали,

Что у Белой у реки в горах стоит.                          Да зачем нам его делать-то,

Любо, любо слышать нам хвалу                             Коль в него людей заковывают,

Про железо наше соболиное,                                  Во Сибирь ведут далекую

Что по всей Руси развозится,                                  На погибель, на смерть верную.

За горой-морями ценится.                                       И от звона от кандального

Мы бы славу его приумножили,                            Точит думушка головушку:

Еще б лучше его сделали.                                        Не себе ли цепи мы куем,

                                                                                    Не в Сибирь ли во цепях пойдем?

 

… Непосильный заводской труд нашел яркое отражение в башкирском предании о первом из башкир рабочем-металлурге: «В Тамьяно-Катайском кантоне лет сто тридцать назад жил башкир Ибрагим. Занимался он бортничеством. Жалили его пчелы, но терпеливо переносил боль Ибрагим, хотя весь в укусах ходил. Сам мед ел и в обмен на железо на Белорецкий завод носил. Управитель Яков все уговаривал Ибрагима пойти на завод: «Будешь хорошим железодельцем». Согласился, наконец, Ибрагим и стал работать в кричном цехе. В цехе стояла страшная жара. Летали огненные пчелы и больно жалили лицо и тело Ибрагима. Долго терпел он эту огненную боль. Но когда Яков дал ему заработок — горсть медных денег, — кинул Ибрагим деньги под ноги управителю и решительно пошел прочь из цеха. Яков пытается остановить его и спрашивает: «Чего же ты, Ибрагим, уходишь?» Но тот даже не оглянулся и только бросил на ходу: «У вас пчел много, а меду нет» (записано в г. Белорецке от рабочего-металлурга К. Тафтахетдинова Р. Алферовым).

... Говоря о заводском прошлом, рабочие нередко вспоминают частушки, которые включаются при этом в ткань прозаического повествования, например:

«Прослышали про уральские месторождения железной руды богатые лесопромышленники Вятской губернии Шамов, Кальсин и Сазонов. Объединившись в компанию, они купили землю у бутаевских башкир и среди непроходимых лесов Белорецкого района построили в 1888 году чугунолитейный Зигазинский завод. Вскоре Кальсин и Сазонов вышли из компании, и Шамов стал управлять заводом единолично.

В 1913 году завод был продан Шамовым тамбовскому помещику Асееву за 1 миллион 300 тысяч рублей. Заводом стал распоряжаться шальной и хищный управляющий, о котором народ сложил частушку:

 

Зигазинский завод тихий,  Управляющий Евтихий,

Его Шамов становил.          Весь народ он разорил.

 

В 1917 году завод был национализирован, а в 1934 году закрыт как нерентабельный (записано в пос. Зигаза Белорецкого района от рабочего-пенсионера Радыгина Павла Андреевича, 1898 г. рожд., в июне 1965 года).

Вывоз руды гужевым транспортом

…Устные народные рассказы о старинных заводах в большинстве своем проникнуты ненавистью к хозяевам-заводовладельцам и их управляющим, бесцеремонно угнетавшим и принижавшим трудовые массы. Особой саркастичностью замечательны рассказы о высокомерных эксплуататорах-иностранцах, которые прибрали к рукам природные богатства Урала и самодурство которых принимало порой фантастические формы.

Живые черты облика беззаботного, хитрого на выдумки, когда дело касается кутежей, развлечений, самодура-управляющего Авзянским заводом — француза Гюви, — и в то же время социально острую картину мерзостей прошлого превосходно изобразил в своем устном рассказе старый авзянский рабочий Азнабай Азнабаев, 1852 г. рожд.:

«На Авзяно-Петровском заводе до революции разные управители были, но все они любили выпить. Однако никто не мог равняться в этом с французом Гюви. Случился как-то на заводе пожар, а он ходит пьяненький и улыбается.

На берегу речки Тирге кордон был. Жил там я с отцом и братом Файзуллой. Выращивали мы для господ жеребят. Управитель Гюви облюбовал это место, построил там дачу. Приезжали господа, играл оркестр, шампанское лилось, как вода в реке Тирге. За версту винным духом пахло. Приедут на лошадях, выстрелы дадут. Кто проворней, сын или отец, выскочит и примет коней у господ, тот двугривенный получит. Я в это время уже немолодой был, но почти всегда первым выбегал. Один раз брат опередил меня и получил у Гюви двугривенный. Вышла у нас потасовка. Я ему нос разбил, ухо надорвал, но монета у него осталась. Потешался над нами, как хотел, француз Гюви.

Однажды Гюви позвал меня на поляну. Там господа по тарелкам должны стрелять, а я — бросать их вверх. Гюви сказал: «Кто промахнется, тебе рубль даст». Выпили, и началась стрельба. Первым Гюви стрелял. Как выстрелит, так нет тарелки. Десять тарелок бросил, ни одного гривенника не получил.

Стреляет неповоротливый толстяк. Я тарелку вверх брошу, а он еще ружье поднять не успеет. Во второй раз не успею бросить, а он уже выстрелит. Нажился на этом — целковый получил.

Гюви подходит и говорит: «У него нет ответственности за выстрел. Бери-ка, Азнабай, бутылку шампанского и бросай. Промахнется, — все выпить заставим. Сколько раз не попадет, столько бутылок выпить должен будет».

Я к корзине с шампанским. Штук пять их толстяку перекидал, но тот ни в одну не угодил. Господа кричать стали: «Заставить выпить все бутылки!» А толстяк — удирать. Они за ним. Почему-то на поляну больше не вернулись.

Мы с Файзуллой ждали, ждали, — господ нет. Собрали бутылки, в соседний аул ушли и там все распили с деревенскими парнями» (записано в дер. Азналкино Белорецкого района краеведом и писателем Р. А. Алферовым в 1938 году. Запись хранится в фольклорном архиве кафедры русской литературы и фольклора Башгосуниверситета).

Фольклор обследованных нами и другими участниками экспедиций Башгосуниверситета горнозаводских районов Башкирии изобилует рассказами о пореформенном быте, в которых высмеиваются оставшиеся неизменными высокомерие, заносчивость и пренебрежительное отношение заводского начальства, особенно из числа иностранцев, к простому народу. Приведем в качестве примера один из таких рассказов:

«Работал я кочегаром на старом Кагинском заводе. Управляющим был немец — Драп Федор Федорович. Раз он подошел к нам, поднялся по лесенкам на котлы, осмотрел все и чем-то недоволен остался. Подходит к одному рабочему и давай честить его. Я вас, мол, заставлю ноги мыть да воду пить. А рабочий тот в ответ:

— Посмотрим еще, может, сам будешь ноги мыть да воду пить.

Дважды немец воевал против нас, но оба раза был бит. Сбылись слова моего товарища» (записано на Кожзаводе Баймакского района от Киселева Якова Ивановича, 1870 г. рожд., в январе 1966 года).

Всех иностранцев в народных преданиях, как правило, объединяет узость кругозора, безмятежная самоуверенность, зазнайство, высокомерие, отсутствие всякого благородства, скупость и мелочность, бюргерская ограниченность. Но отдельные образы капиталистов отличаются вместе с тем индивидуальной неповторимостью. Ярко и саркастично рисуется, например, глуповатый, скупой, оторванный от жизни фон Дервис:

«Хозяин Инзерского и Лапыштинского заводов немец фон Дервис постоянно в Петербурге жил, а в Инзер приезжал ненадолго, не каждый год. Слухи ходили, что он получил в наследство двадцать восемь пудов золота. Но был очень скуп. Кассирша на вокзале в Уфе недодала ему сдачи пять копеек, когда он билет брал на поезд, так через год не забыл, напомнил ей об этом.

Я был в Инзере, когда он туда зимой, перед Февральской революцией, приехал — толстый, в суконной поддевке, в подшитых черных валенках выше колен. Помню, зашел он в сопровождении управляющего на склад и стал рассматривать гири.

— Виталий Иннокентьевич, что это такое?

— Это гири.

— Для чего?

— Для взвешивания применяются.

Фон Дервис нагнулся и приподнял одну гирю.

— Ох черт! Какая тяжелая.

— Два пуда.

— Вон оно что!

Такой придурковатый был: на его заводах чугун выплавляли и гири отливали, а он не знал, зачем они» (записано в пос. Запань Ишлинского сельсовета Белорецкого района от Бескараваева Михаила Николаевича, 1884 г. рожд., бывшего рабочего Инзерского чугунолитейного завода, Л. Барагом в июне 1965 года).

… В народной памяти находит объективное отражение действительное преобладание среди иностранцев авантюристов и проходимцев, устремленных в Россию за легкой и быстрой наживой. «На землях, задаром купленных у инзерских башкир, Германия построила заводы», — говорит Гильманов Муса Гильманович, 1902 года рождения, из деревни Сафаргулово Белорецкого района, объясняя засилие немецких промышленников.

Настойчиво и энергично проникали в экономику Южного Урала немецкие капиталисты фон Дервис, Шпис и Гинзбург. Фон Дервис построил в 1890-ые годы на территории Белорецкого района два металлургических завода — Инзерский и Лапыштинский. Управляющим на Инзерском заводе был тоже немец — Диц, о котором рабочие рассказывают, что остался на своей должности и после революции, но вскоре настоял на закрытии завода, доказав его нерентабельность (записано в пос. Инзер Белорецкого района от Леонтьева Григория Александровича, 1912 г. рожд., в феврале 1967 года). Построенный на берегу реки Инзер на богатом месторождении железа Французский завод (он принадлежал Французской компании) будто получал из-за границы тайные военные заказы. Но когда началась империалистическая война, обнаружилось, что акционерная компания, владевшая заводом, нагло обманула казну, и завод был закрыт. Об этом повествуют местные народные рассказы:

«Работал управляющим на Французском заводе немец по фамилии Бубник Луис Карлыч. Я хорошо его помню: толстый такой, грузный, весил девять пудов, по-русски бойко разговаривал. Бывало, все на рабочих покрикивает: «Гоняй, гоняй!» Так вот этот Бубник что сделал! Оказывается, у него под землей работал еще один завод. На нем он тайно изготовлял боевое оружие, ждал наступления немцев на Урал. Царь Николай, когда узнал об этом, велел закрыть завод, а немца прогнал в Германию. Тут уже война шла» (записано в пос. Инзер Белорецкого района от Жаворонкова Кузьмы Игнатьевича, 1889 г. рожд., в феврале 1967 года).

Семья новопоселенцев

Безысходность положения рабочих, которые бились, «как рыба об лед», но были бессильны что-либо изменить в своей судьбе, приводила многих в отчаяние, духовное опустошение и состояние равнодушия к самому себе. Нередко, махнув на все рукой, они опускались «на дно» жизни и находили утешение в пьянстве. Связанные постоянно с нуждой, гнетом и обманом, которые царили в дореволюционных горнозаводских поселках, мрачные явления быта отразились без всяких прикрас как в устных рассказах рабочих, так и в иронических частушках, которые дышат, вопреки всему, бесшабашной удалью и неистребимой бодростью:

 

Получил я жалованье —     Девяносто на пропой,

Девяносто два рубля.           Два рубля послал домой

(записано в пос. Верхний Авзян Белорецкого района от Бардина Павла Максимовича, 1896 г. рожд., в феврале 1967 года).

 

На металлургических заводах Южного Урала наряду с русскими трудились и башкиры. В некоторых рассказах старых рабочих, русских и нерусских, это отмечается: «основной костяк на заводах составляли националы» (записано в пос. Инзер Белорецкого района от Дороднова Василия Николаевича, 1902 г. рожд., в феврале 1967 года), «манштинские башкиры Яздан, Хызыр и Габбас плавили на заводе чугун, сами же на барках сплавляли его до Уфы» (записано в дер. Маншты Белорецкого района от Умырзакова Рахима Умырзаковича, 1905 г. рожд., в марте 1967 года). Но в других устных рассказах подчеркивается, что «на плавке чугуна башкир было мало, они, в основном, добывали и возили на завод руду, рубили лес и жгли уголь, а также сплавляли чугун на барках» (записано в дер. Александровке Белорецкого района от Копылова Михаила Александровича, 1905 г. рожд., в феврале 1967 года).

… Особенно тяжелым было положение рабочих на вспомогательных участках горнозаводского труда — горняков-рудокопов, куренщиков-лесорубов и кабанщиков-углежогов. Основную их массу составляли местные жители из близлежащих башкирских деревень или оторванные от семьи и родины зимагоры, «контрашные», иначе — сезонные рабочие. Последним приходилось жить в сырых и холодных балаганах и землянках, в лучшем случае в бараках, работая без отдыха день и ночь. От дыма, копоти и смрада у углежогов болели глаза, дыхание становилось тяжелым, резко ухудшалось здоровье. Антисанитарные условия порождали среди кабанщиков многие болезни. Даже оставив работу, они до самой смерти отплевывались «чернядью» — до того загрязнялись у них дыхательные органы. Жителям старого Урала были хорошо знакомы эти «черномазые», постоянно попадающиеся на лесных дорогах. Вот как живо и подробно рассказывает со слов своего деда о работе на углесидных печах один из бывших рабочих Лапыштинского металлургического завода Бардин Григорий Иванович, 1886 г. рожд.:

«Лапыштинского завода еще и в помине не было, когда дед с семьей приехал из деревни уголь выжигать для Авзянского завода. Поставил он на Тихом ключе кучной балаган, обсыпал его землей и стал жить. А поблизости, в двух-трех километрах, поселились другие кабанщики. Валили сосны, распиливали и складывали кучей «лиханы» (бревна 3,5 аршина), засыпали «кабан» землей и жгли две-три недели, а то и больше. С одного «кабана» выходило 200 коробов, или 400 кубометров угля, который дед возил на своих двух лошадях на завод. Кабанщик весь в копоти, запыленный, сидел у огня день и ночь. Бывало, что «кабан» взрывался: землю раскинет взрывной волной и вся куча пылом горит. Если вокруг много людей, можно было засыпать землей, спасти уголь, а если мало, сгорала половина «кабана». Сгорал иногда и уголь, уже вынутый. Дед как-то ночью задремал и не заметил, как вспыхнул уголь. Растерялся, схватил ведро, стал тушить водой, а пыл усилился. Побежал в балаган за помощью. Вдвоем с бабушкой еле-еле затушили огонь, но все же много угля сгорело.

Когда дед и другие кабанщики рубили лес, выдавали в конторе аванс. Как сложат «кабан» и засыпят землей, еще давали «скупую копейку». Когда выжигали уголь, опять малость платили, чтобы кабанщик не умер с голоду. За каждый доставленный на завод кубометр угля куренщик получал расчет».

… Чувством скорби и гнева проникнут рассказ-воспоминание, записанный нами от Жилкина Николая Семеновича, 1889 года рождения, о первых поселенцах Инзерского чугуноплавильного завода, об их повседневном быте и труде: «Тогда мы еще жили в Авзяне. Помню, как народ уходил сюда на стройку. Все говорили, пойдем на новый завод зарабатывать на жизнь. Ну и заработали здесь себе могилу. Ни один не вернулся. В 1910 году и мы переехали в Инзер. С тех пор и живем. Тогда всюду были выстроены казармы. Народу в них — как сельдей в бочке. Лошадей своих не было. Все на конторских. Гроши зарабатывали».

… Невыносимые условия жизни и труда, беспросветная нужда, жестокие порядки, царившие на горных заводах и приисках, нередко вызывали гневное возмущение рабочих и жителей тамошних поселков и толкали их на открытые выступления против произвола и несправедливости. Первые волнения и бунты рабочих-углежогов в 1824 и 1841 гг. на территории нынешнего Белорецкого района были жестоко подавлены. Если в первом случае сотни белорецких углежогов были подвергнуты безжалостной экзекуции и ссылкам, во втором — над рабочими, решительно потребовавшими улучшения условий труда, была учинена зверская расправа. Стихийные выступления горнозаводских и приисковых рабочих постепенно перерастали в организованную борьбу.

Некоторые из устных рассказов о заводском прошлом являются своеобразными художественными фольклорными произведениями, например, отмеченные выше рассказ и баит о первом башкирском рабочем, пришедшем на Белорецкий завод, о развлечениях авзянского управляющего Гюви, рассказы «семейной хроники» И. А. Гусева и другие. Они свидетельствуют, что жанр народного рассказа стал складываться давно, вместе с тем говорят о жизненности и творческом его развитии в наше время.

Источник:

Ахметшин, Б. Долгое эхо кандального звона. Предания и устные рассказы о труде и быте горнорабочих Башкортостана и Урала [Текст] / Б. Ахметшин // Ватандаш. – 2016. – № 9. – С. 174 – 193.

Видным комсомольским организатором в 20-30-е годы прошлого века был в Серменево Аитбай Халилов. Образованный и энергичный молодёжный лидер участвовал в ликвидации неграмотности населения, сопровождал «всесоюзного старосту» Михаила Калинина в ходе его ознакомления с бытовыми условиями серменевцев.

Позднее Халилов помогал организовывать на территории Тамьян-Катайского кантона колхозы, был и страховым агентом, и заведующим социального обеспечения, и куренным мастером, и сопровождающим по заготовке хлебопродуктов. Есть в архивах и документ о том, что Халилов утвержден ответственным секретарем Белорецкого районного исполнительного комитета. Тем более удивительно, что такие энергичные, преданные делу партии работники первыми попали в маховик сталинских репрессий.

В сентябре 1937 года его арестовали и через месяц, 19 октября, расстреляли. Только через 30 лет Военной коллегией Верховного суда СССР с него были сняты несправедливые обвинения.

Его супруга, мать большой семьи Хаирниса Халилова после ареста мужа трудилась в колхозе. Вырастила и поставила на ноги всех восьмерых детей: старший сын, Шарифулла, геройски погиб в 1942 году на фронте; экономист Фидай работал в плановом отделе райсовета; учитель Рауф был директором детского дома; журналист Марат сотрудничал с республиканскими газетами и телевидением, а в последнее время работал в газете «Урал». Из четырёх его дочерей живы сегодня моя супруга Зифа и её сестра Венера.

Напомню, что в годы сталинских репрессий среди расстрелянных были также серменевцы: председатель Госплана Ш. Даутов, министры образования и здравоохранения И. Абызбаев и К. Ишмухаметов, главный инженер мостостроительного завода в Уфе Ш. Ваисов. В одной из заметок в газете «Урал» Роман Алфёров привел такую статистику: только в ноябре 1937 года в Серменево было арестовано 29 человек, многие из них были названы врагами народа и расстреляны.

С 1985 года по поводу этих трагических событий мы проводим в нашем селе День памяти. Именами погибших в те годы односельчан названы шесть улиц, соответствующие документы и экспонаты хранятся в местном музее. В 1989 году в центре Серменево был возведён памятник участникам Великой Отечественной войны, репрессированным и воинам-интернационалистам. Но в ходе строительства нового культурного центра его убрали, а в 2012 году в память о погибших от репрессий был установлен небольшой камень, возле которого 30 октября мы соберём общественников, школьников и проведём митинг.

Источник: 

Сиражетдинов, С. Такое забывать нельзя [Текст] : [годы сталинских репрессий в Серменево] / С. Сиражетдинов // Белорецкий рабочий. – 2016. – 29 октября. – С. 2.

Всё дальше в прошлое уходят серые годы сталинского беспредела. С ним в глубину времён уже ушли практически все палачи, жертвы террора и насильственного переселения целых народов и групп населения. Одним из районов, пригодных для перевоспитания «кулаков» в тридцатые годы прошлого века стало Белоречье. Внимательный читатель нашей газеты даже по публикациям последних 20 лет мог усвоить печальную географию «кулацких» спецпосёлков – Кузъелга, Нура, Средняя Тюльма, Капкалка, Ермотаево. Одно из таких поселений – спецпосёлок на Нуре, неподалеку от нынешнего цеха № 16, было и в Белорецке.

С фотографиями той поры в нашу редакцию пришла белоречанка Л. Г. Репина. Родиться и первую половину жизни ей пришлось провести именно в Белорецком спецпосёлке.

– Моего деда Григория Андреевича Сокова с первой партией спецпереселенцев прислали в Белорецк в 1931 году, – рассказывает Лидия Гавриловна. – Семья мамы жила в Калтасинском районе. Когда организовали колхоз, дед отказался его возглавить. Думаю, поэтому за ним пришли, арестовали и отправили в бирскую тюрьму, а оттуда выслали потом в Белорецк. Где жить переселенцам? А на поляне вдоль речки Нура! Деду в то время было 40 лет, вслед за ним сослали и старшего брата. Год жили без семей, пока построились. Осенью 1932 года к деду в Белорецк приехала жена с дочкой – мои бабушка и мама.

Как рассказывала мама, в спецпосёлке было построено 22 барака, разделённых на двухкомнатные квартиры: стены из досок со шлаковой засыпкой, крыши под толем, в каждой комнате печка-буржуйка. Отдельно были бараки для бани, больницы. При больнице и детский сад располагался. Со временем построили школу–семилетку, клуб, магазин. Основной строительный материал – саман. Население к началу войны было около 500 человек. Спецпосёлок был ограждён колючей проволокой и охранялся часовыми: даже лебеду разрешалось рвать только на территории посёлка.

На паёк выдавали всего пять килограммов муки в месяц. Но все мужчины были энергичные, опытные – организовали сельскохозяйственную артель, конный двор, разводили скотину, домашнюю птицу. Жили дружно, помогали друг другу и в строительстве, и в хозяйственных делах. Все поля вокруг посёлка в сторону Ломовки были засеяны рожью, овсом. Были и участки под картошку. Потом двух маминых братьев отправили на войну. Один вернулся, а второй – нет. У Григория Андреевича Сокова еще были сыновья Александр, Василий и Михаил.

Спецпосёлок... Это значит, у вас был практически тюремный режим?

– Вышек с часовыми, по словам мамы, не было, но чтобы выйти в городскую аптеку или в Ломовку, нужен был пропуск от коменданта. В первые годы от голода и болезней многие умерли. Хоронили в общих могилах на старом кладбище (Октябрьский поселок). К сожалению, от тех захоронений сегодня не осталось и следа.

А в Ломовку зачем ходили?

– У нас болела бабушка, и мама ходила туда менять вещи на крупу. Бабушка умерла в 1933 году. Дед Григорий Андреевич работал потом на заводе бухгалтером. Он умер в 1947 году, ему было 72 года.

В спецпоселке и мы выросли. Там моя мама в 1938 году вышла замуж за такого же репрессированного, мы с сестрой родились в 1946 и 1948 годах.

Девчонками мы ходили купаться и видели остатки ограждения поселка – заросшую в траву колючую проволоку. Только в 1947 году спецпоселенцам дали гражданство и разрешили строиться за пределами поселка. Часть из них уехала с артелью в Сосновку, другие начали строиться возле теперешнего ЖБИ в Октябрьском поселке.

Война кончилась, но жизнь легче не стала. Помню, 1954-55 годы тоже были трудными, за хлебом по два-три дня стояли: привезут, бывало и говорят, что больше посёлку в этот день хлеба не будет. Идём домой, делим остатки на половинки и четвертинки.

В спецпосёлке и я замуж вышла в 1967 году. Муж тоже из переселенцев, но жил в Кузъелге. Разница была лишь в том, что у нас бараки из самана, а у них – деревянные. До 1975 года мы с ним восемь лет жили у моих родителей.

Кто на этих фотографиях?

– На первом снимке – персонал больницы: вот Александра Ивановна Сошникова, а это Александра Егоровна Шарыгина, бабушка и дедушка Ртищевы, а вот Починок, Высотина. Мама работала там медсестрой. Персонал больницы, кроме врачей, состоял из спецпереселенцев. Вот врач, Оскар Соломонович Шпах, он ездил в спецпоселок на работу из Нижнего селения – значит, был вольным. А на этом снимке мы, дети репрессированных: Сошниковы, Загитовы, Сазонова, Черевушко, я с сестрой, Батретдинова, Кадочникова. Потом все выучились, стали инженерами, врачами. А больницу, где мама работала, со временем из бараков переселили в купеческий дом, в котором сейчас управление ветеринарной службы.

Сейчас у меня два внука и две внучки. Я рассказываю им, в какие времена довелось жить их прадедушкам и прабабушкам. Напечатайте фотографии в газете, может, на них кто-то узнает себя и откликнется.

Источник: 

Репина, Л. Г. Спецпоселок на Нуре [Текст] / Л. Г. Репина ; [беседу вел Л. Швец] // Белорецкий рабочий. – 2016. – 29 октября. – С. 2.

В 1936–1937 годах впервые в России на части ее территории, ограниченной бассейнами рек Урал, Волга, Дон и Западная Двина, было введено государственное управление, через десять лет распространенное на все леса СССР. В нашем районе это был Белорецкий райлесхоз в составе четырех объездов: Ломовского, Тирлянского, Кагинского и Инзерского, разделённых на 40 обходов. В 1937 году созданы Авзянский, Зигазинский, Инзерский и Тирлянский лесхозы. Таким образом, государство установило полномочного представителя, защитника и распорядителя – лесхозы, в которых работали высококвалифицированные специалисты.

Управление лесным хозяйством не раз реформировалось, но незыблемыми оставались лесничество и лесхоз. Лесхозы вели учёт, наблюдение, отпускали лес на корню, восстанавливали лес на вырубках, охраняли его от пожаров и самовольных рубок, следили за соблюдением лесохозяйственных правил и привлекали к суду нарушителей.

Как показала практика, последнее не нравилось основным лесозаготовителям, и в 2007 году вступил в действие новый Лесной Кодекс, уничтоживший многое, созданное в лесном хозяйстве за семьдесят лет. Вместо лесхозов появились лесничества. Думаю, это было желание возродить прошлое – в царской России не было лесхозов. Только вот не учли авторы Лесного Кодекса, что власть лесничеств тогда распространялась лишь на казенные леса, а было их немного. Когда национализировали все леса, появилась необходимость разделения на более управляемые подразделения – так появились лесхозы, а лесничества стали их подразделениями. С 2007 года новые лесничества лишились полномочий, которые были у прежних лесхозов. А еще пришлось придумать новое название бывшим лесничествам (оказалось, что без них никак нельзя обойтись): теперь это участковые лесничества, подразделения новых лесничеств. Но самая большая беда в том, что ликвидированы солдаты лесной охраны – лесники. Государство отказалось от прямого управления лесами, все леса разделили между арендаторами, возложив на них обязанности по воспроизводству лесов, охране их от пожаров и самовольных порубок. У мелких арендаторов таких возможностей нет, а крупные не спешат нести дополнительные расходы. Судите сами: после рубки новый лес можно будет рубить не раньше, чем через сто лет. Какой бизнесмен будет ждать окупаемость затрат столько лет?

Вот, пожалуй, и все что связано с юбилеем лесхоза, лесничества, а с недавних пор – вновь лесхоза, у которого нет тех прав, что были до 2007 года.

В заключение добавлю: в лесной зоне уничтожить лес рубкой невозможно, если человек не добивается этого целенаправленно. На Уфимской дороге есть гора между деревней Бердагулово и рекой Реветь. Сорок лет назад на её вершине была огромная вырубка. С созданием Южно-Уральского заповедника лесорубы оттуда ушли, и в первые же годы там появилась осина и берёза, а между ними – малозаметные ёлочки. Ель – теневыносливая порода и теперь она растет под сенью берёз и осин. Лет через сорок там будет полноценный еловый лес. В 1960–70 годы в районе проводились мелиоративные работы по расчистке сенокосов и пастбищ. Не стало колхозов-совхозов, не нужны они стали – теперь на их месте возрождается лес. И лет через двадцать кто–то скажет: а я всю жизнь на этом месте видел лес. И прав будет – такова природа леса.

Источник: 

Хрусталёв, А. Лес реформ не боится [Текст] : [80 лет Белорецкому лесхозу] / А. Хрусталев // Белорецкий рабочий. – 2016. – 29 октября. – С. 2.

Четверг, 24 Ноябрь 2016 00:00

Они - из сорок первого...

Автор

Всё началось с этой фотографии. На ней - одиннадцать участников лыжного перехода по маршруту Инзер - Белорецк - Инзер в январе 1941 года. Ее передала в школьный музей Инзерской школы заслуженный учитель РСФСР Фаина Васильевна Антипина. В составе группы лыжников были её супруг Иван Сергеевич Антипин и родной брат Леонид Васильевич Васильев. Краткий рассказ об участниках похода стал началом краеведческого поиска, который продолжался более 10 лет.

Комсомольцы Инзерской средней школы, участники лыжного перехода Инзер-Белорецк-Инзер (слева направо): Леонид Лысов, Леонид Абросимов, Шакир Земильев, Григорий Леонтьев, Леонид Васильев, Юрий Кропин, Иван Лобанов, Михаил Мокин, Николай Потрясов, Иван Антипин, Василий Козьмин, Гавриил Базаев. Январь 1941 года.

Руководитель похода Гавриил Базаев родился в Инзере в 1913 году. После него в семье появились ещё четверо: Клава, Александра, Алексей и Тамара. В 30-е годы Гавриил работал в Инзерском лесхозе, отслужил срочную, женился, но брак не задался. В предвоенные годы работал военруком в Инзерской школе. Ребята называли его Ганя.

... В полдень 22 июня в Инзер прилетела весть о начале войны. Гавриил Базаев немедленно отправился на призывной пункт в Белорецк. В14 часов он уже простился с мамой, братом, взял с собой краюху хлеба и ушёл со словами: «Родину надо защищать!».

Товарный поезд увёз первого инзерского добровольца. После окончания танковой школы в Казани он был направлен в Москву. Уже с фронта прислал иллюстрированную почтовую карточку маме и младшей сестрёнке Тамаре: «Взгляни на эту открытку, Тома. Помни, тебя защищают твои братья, чтобы ты училась спокойно и жила хорошо! Врага мы уничтожим!».

В 1942 году в одном из рукопашных боев Базаев был ранен: германский штык пронзил ему легкое и вышел около ключицы. Демобилизовали Гавриила Максимовича в июне 1943 года. В Инзер он вернулся в сопровождении медсестры Екатерины Ильиничны Виноградовой - они поженились, наверное, ещё в госпитале. В ноябре 1944 года в Инзере у них родился сын, назвали Вячеславом. Екатерина была москвичкой, и сельский быт давался ей с трудом. Рана у Гавриила Максимовича не зарубцевалась. Он немного поработал в школе, но вынужден был оставить любимое дело. Жили на заработки Екатерины, которая хорошо шила.

В том же 1943 году в Инзер приехал младший брат Алексей. После осколочного ранения он ещё переболел тифом. Подлечившись, Алексей вновь ушёл на фронт и через год погиб. Сестра Клавдия работала заведующей почтой, куда пришло письмо от врача Стариковой из медсанбата, где умирал Алексей. Читали вслух и плакали. Гавриил очень тяжело переживал гибель младшего брата.

Плакал Гавриил Максимович и тогда, когда вся страна радовалась Великой Победе - это были слёзы радости фронтовика. А в июне 1945 года Екатерина забрала ребёнка и уехала в Москву. С отцом остался сын от первого брака Валера, фронтовик тяжело переживал разлуку с семьёй, свою беспомощность и таял на глазах. 5 ноября 1946 года Гавриил Максимович Базаев умер...

Три километра несли гроб с его телом до кладбища, вернувшиеся с войны фронтовики. Это была дань Рыцарю солдатской чести.

В 1976 году Екатерина Базаева-Виноградова с сыном Славой приезжали в Инзер. Она принесла в узелке московскую землю на могилу Гавриила Максимовича Базаева, защитника Родины.

Григорий Леонтьев легко учился, увлекался спортом, отличался душевностью. После окончания артиллерийского училища Григорий с июня 1942 до конца войны командовал артиллерийскими расчетами в составе Западного, Центрального, Первого Украинского фронтов, вырос до начальника штаба артдивизиона. Дважды был ранен, имел семь правительственных наград. В наградных листах говорится о том, что гвардии лейтенант Леонтьев показал себя мужественным, храбрым, волевым и отважным офицером, требовательным и заботливым командиром. Умело организовал разведывательную и топографическую службу. Под его личной ответственностью находилось знамя части. «Парень из Инзера», как писала о нём уже после войны районная газета, достойно воевал и вернулся с Победой. Работал заведующим отделом райкома КПСС, заместителем председателя исполкома райсовета. Тридцать лет преподавал историю в Инзерской школе, оставаясь всё таким же душевным и человечным. Из семьи Леонтьевых на фронт ушли три брата. Старший, Иван - сержант, командир танка, погиб в ноябре 1941 года. Младший, Александр, лейтенант, воевал с февраля 1943 года.

Иван Антипин после окончания Тагильского танкового училища в ноябре 1942 года прибыл на Сталинградский фронт, в составе 79 отдельного танкового полка участвовал в контрнаступлении.

7 января 1943 года был тяжело ранен в голеностопный сустав. Вернулся с фронта в августе 1943 года. После окончания института работал в Инзерской средней школе до 1983 года.

Сержант Иван Антипин всегда с душевным волнением говорил о войне, которая напоминала о себе незаживающей раной и медалью «За отвагу». И пусть у него был короткий боевой путь, но ведь подвиг - это не всегда стаж. Ивану Сергеевичу доверили работу завуча в школе № 24 села Железнодорожного, открывшейся 14 января 1980 года. Он помогал директору формировать коллектив.

Леонид Васильев в сентябре 1941 года был призван в Луганскую школу авиамехаников, а затем обучался в учебно-танковом полку в Нижнем Тагиле. С мая 1943 по июнь 1945 года он командир отделения химиков 104 отдельной роты химической защиты 7 танкового корпуса 3 гвардейской танковой армии Первого Украинского фронта. Участвовал в боях на Курской дуге, в освобождении Киева, Житомира, Львова, Кракова, в штурме Берлина. Войну окончил в Праге. С мая 1945 по январь 1947 года служил в Германии, Чехословакии, Австрии. В запас уволен 23 февраля 1947 года.

По рассказам его младшего брата Лонгия Васильевича, судьба берегла Леонида: он служил в разведке и ни разу не был ранен. Однажды в грузовик, возле которого укрылось отделение Васильева, угодила авиационная бомба. Все погибли, а он остался цел и невредим, если не считать лёгкой контузии. Уже после войны пионеры львовской школы № 279, собиравшие сведения о действиях третьей ударной армии, освобождавшей Львов, разыскали Леонида Васильевича, наладили с ним переписку, пригласили в родной город. Леонид Васильевич поехал, встретился с пионерами и местными ветеранами войны, осмотрел музеи Львова, возложил цветы на братские могилы однополчан.

- Очень горжусь тем, что во Львове у меня есть юные друзья, которые пишут мне, делятся успехами в учёбе и пионерской работе, - говорил Леонид Васильевич.

После войны Васильев работал следователем, прокурором ряда районов республики, прокурором города Белебея, возглавлял один из отделов прокуратуры Башкирии.

Ещё один участник похода, Василий Козьмин, после войны остался служить в армии. В Инзере живут его дальние родственники. Младший брат Сергей прислал большое письмо, в котором рассказал о Василии: окончив девять классов Инзерской школы летом 1941 года, он поступил в Уфимский аэроклуб, а в начале войны - в Оренбургское лётное училище. Там же служил лётчиком-инструктором и готовил лётчиков-штурмовиков. С 1944 года был командиром эскадрильи на фронте и закончил войну под Берлином. Служил в Западной группе войск, в ГДР. В 1957 году окончил Ленинградскую военно-инженерную академию им. Жуковского. В отставку вышел в 1970 году в звании полковника. Василий Гавриилович был энергичным, жизнерадостным человеком, играл на многих музыкальных инструментах, имел несколько патентов на изобретения, писал стихи, конечно, неловко срифмованные, но главное - от сердца.

В Инзере некоторое время жила его мама. Отец Козьмин Гавриил Петрович 1898 года рождения погиб 28 октября 1943 года. Полковник Василий Гавриилович Козьмин умер в 2002 году в городе Ессентуки.

Михаил Мокин, как и все, старательно учился, занимался в драматическом кружке. Классным руководителем была Людмила Сергеевна Мокина, его мама. Был призван по мобилизации в феврале 1942 года. Воевал до мая 1945 года. Лейтенант. После войны до 1985 года работал в Инзерской средней школе, учил детей химии. Очень порядочный, мягкий, интеллигентный человек и хороший педагог. В семье Мокиных выросли три сына. Все были фронтовыми офицерами. После войны Михаил и Борис стали учителями, а Николай - профессиональным военным.

Лейтенант Леонид Абросимов воевал с апреля 1943 года, командовал миномётным взводом, а уже 10 августа получил контузию. В наградном листе от 28 августа 1944 года записано: «Взвод Абросимова с миномётами на плечах форсировал реки Прут и Плавна и первым вступил в бой...» Был награждён орденами Красная Звезда и Отечественной войны.

Наградные листы и информация о том, что Леонид служил в милиции в Белорецке - всё, что удалось найти об этом защитнике Родины. В книге «Память» сведений о нём нет.

Юрий Кропин был призван в армию в январе 1943 года и был направлен во второе Чкаловское авиационное училище лётчиков-наблюдателей. С августа 1944 года - курсант военного училища разведчиков ВВС КА в городе Давлеканово. Затем, с августа 1945 года по июнь 1946-го, Юрий Дмитриевич - слушатель первой Московской школы ГУК НКО «Смерш». После окончания школы до июля 1953 года служил оперуполномоченным районного отдела МГБ в Литве. Кропин Юрий Дмитриевич не участвовал в боевых действиях, но находился в очень напряжённое время в Прибалтике.

После увольнения майор запаса Кропин работал учителем военной допризывной и физической подготовки и истории в Инзерской средней школе. Его отличала высокая методичность, аккуратность, интеллект. Кабинет НВП был одним их лучших в районе. Многие его выпускники выбрали профессию офицера.

На передовой жизнь бойца постоянно висела на волоске. Пуля или осколок мины, взрыв бомбы могли оборвать жизнь человека в любой момент. Не пощадили они и очередных трёх героев моего исследования.

Шакир Земильев погиб в апреле 1944 года на берегу Днестра в Западной Украине. Все, кто его помнил, говорили одно и то же: «Весёлый, самый способный в классе, уверенный в себе!». Так и хочется повернуть колесо истории вспять, вернуть жизнь человеку, с которым познакомились только заочно. Мы написали письмо в Ивано-Франковскую область учителям и ученикам села Олешаны, у которого погиб Шакир Земильев, но результата от этого поиска пока нет. Сохранилось письмо, написанное им 1 января 1944 года: «Гоним фрица с нашей земли. Скоро, скоро загоним всех в землю и тогда свободно вздохнём».

Хочется верить, что не померкнет светлая память о нашем земляке, который мечтал стать учителем и отдал жизнь, чтобы жили другие.

Иван Лобанов был старшим в семье, а шестеро братьев и сестёр были мал мала меньше. Отец ушёл на войну в январе 1942 года. В том же году призвали и Ивана. Командир отделения, сержант Иван Лобанов пропал без вести 14 января 1943 года. Могила его неизвестна. Мама, узнав о гибели сына, едва не умерла. Как рассказала его младшая сестра Надежда Никитична, Иван хотел стать инженером. Был лучшим математиком в классе, не случайно учитель физики часто просил на уроке: «Ванька, помоги решить задачу!». Но главную задачу своей жизни он решил. Он защищал Родину!

Рядовой Леонид Лысов умер от ран в 1944 году - так записано в местной книге «Память». На фронт ушли три брата. Кроме Леонида под Сталинградом 1 декабря 1942 года погиб его брат Илларион. Старший брат Виктор испытал муки плена, но вернулся домой.

Долгое время не могли найти информацию о Николае Потрясове. После фронта он не вернулся в родное село, и его родственников в Инзере не осталось. Но в январе 2015 года Николай Потрясов, последний из живых участников похода, написал письмо в редакцию газеты «Белорецкий рабочий». Теперь мы знаем, что в августе 1942 года, после окончания Краснохолмского училища, он был отправлен в район боевых действий. Командовал взводом разведки в составе войск Калининского и Западного фронтов. 2 августа 1944 года в ходе боя с численно превосходящим противником был тяжело ранен в грудь. После шести с половиной месяцев госпиталя врачебная комиссия признала его ограниченно годным к службе. Окончил пограничное училище, военный институт КГБ. Служил начальником оперативного управления в Штабе Гражданской обороны Украины.

Уходит поколение фронтовиков. Но для нас они останутся юными мечтателями, романтиками. Многие из них, дожив до преклонных лет, продолжали приносить пользу людям и дарить радость близким. Как ни трясла их судьба, щедро и жестоко проверяя на прочность, они остались Людьми с большой буквы. Моим воспитанникам-краеведам не повезло на встречи с этими людьми. Но заочное знакомство вызвало у них вначале любопытство, а затем - глубокое уважение. Я надеюсь, что рассказ о земляках станет ещё одной страничкой летописи истории Великой Войны, начавшейся 75 лет назад.

Источник: 

Черепанов, П. Они – из сорок первого… [Текст] : [об участниках лыжного перехода по маршруту Инзер-Белорецк-Инзер, январь 1941 года] / П. Черепанов // Белорецкий рабочий. – 2016. – 16 ноября. – С. 6.

Четверг, 24 Ноябрь 2016 00:00

Мой прадед - отличный танкист

Автор

Мы не должны забывать солдат Великой Отечественной войны. Многие шли на войну добровольцами, понимая, что могут погибнуть, защищая Отечество. Мой прадед Василий Андреевич Фёдоров - один из таких ветеранов.

Василий Андреевич Фёдоров

В 1944 году его призвали в танковые войска и направили на обучение в Свердловск. После окончания курсанты получили танки Т-34 и отправились в сторону границы с Японией. Во время Японской войны в августе-сентябре 1945 года танки воинской части Василия Фёдорова занимали оборонительные позиции у берегов Амура.

Мой прадед служил 6 лет, поднявшись от ефрейтора до старшины роты. Был командиром орудия, обучал новобранцев. О хорошем освоении военной профессии свидетельствует его знак «Отличный танкист». Неоднократно Василий Андреевич награждался грамотами; во время пожара в части за спасение полкового имущества получил медаль «За отвагу».

После службы дедушка вернулся в родной Авзян. Много лет он был учителем физкультуры. В семье у него родилось три дочки, одна из которых - моя бабушка. Сейчас у прадеда четверо внуков и семь правнуков.

В Верхнем Авзяне нет, наверное, ни одного человека, который бы не знал моего дедушку. В этом году ему исполнилось 90 лет. Мы поздравляем его с юбилеем и желаем долгих лет жизни.

Источник: 

Калашников, А. Мой прадед – отличный танкист [Текст] : [ветеран Великой Отечественной войны В. А. Фёдоров] / А. Калашников // Белорецкий рабочий. – 2016. – 16 ноября. – С. 8.

Среда, 23 Ноябрь 2016 00:00

Не сломленный испытаниями

Автор

Мой дедушка, я так тобой горжусь,

Ты — гордость всех родных и близких.

И не забудет о тебе страна,

И не забудет о тебе Отчизна.

Ты выдержал тот самый страшный бой,

Который не забудут поколенья,

Когда напал на нас противник злой,

И не упал пред ним ты на колени.

Прадедушка, я рад тому,

Что с поля брани ты живой вернулся,

И ордена с медалями я бережно храню,

Мне к ним приятно даже взглядом прикоснуться.

О, дедушка, ты для меня герой,

И гордостью наполнено всё сердце!

Твоя улыбка добрая всегда со мной

И образ твой всегда со мною вместе...

 

Когда выпадают испытания, люди переносят их по-разному. Одни ломаются, другие сгибаются, третьи учатся держать удар, и если это удаётся, то стойкость вырабатывается на всю жизнь.

В числе последних — мой прадедушка Борис Иванович Храмов, застенчивый и вместе с тем предельно искренний человек, вернувшийся с Великой Отечественной войны инвалидом.

Михаил Гридневский и Алексей Храмов с портретом прадеда и отца Б. И. Храмова

в составе Бессмертного полка


На службу Бориса Ивановича призвали в 1940 году. Служить он попал на Дальний Восток. Когда началась война, его отправили в артиллерийский полк. В 1942 году полк перебросили под Москву. Солдаты занимались боевой подготовкой, изучали технику десантирования. Вскоре полк попал под Старую Руссу. Это была самая горячая пора для молодого бойца Бориса Храмова. Здесь он получил свою первую награду — медаль «За отвагу». Затем была Орловско-Курская дуга, бой под Прохоровкой. Прадедушке довелось воевать в составе Воронежского фронта связистом...

Казалось, сама земля здесь перевернулась, такой страшной была битва. Горела степь, горело железо, горели танки и горели люди. День невозможно было отличить от ночи. Но Борис Иванович заставлял себя не думать о смерти. К первой награде впоследствии прибавились орден Отечественной войны I степени и медаль «За боевые заслуги».

Август 1944 года, Северо-Западный фронт. Батарея стояла в деревне Михайловка. Завязался бой, в котором Бориса Ивановича тяжело контузило. Он долго был без сознания и не помнит, как в переполненном самолёте его доставили в госпиталь. Он не подавал признаков жизни, и санитары посчитали, что боец вряд ли выживет. Но, вопреки всему, он выжил, после тяжелейшей операции долго лежал в госпиталях. После выписки правая рука так и осталась на всю жизнь недействующей, нога тоже не гнулась. Его демобилизовали домой как инвалида второй группы.

Но Борис Иванович не унывал. Поначалу, его долго не брали на работу. И собственная немощь послужила стимулом к преодолению трудностей.

Со временем обзавёлся семьёй. Вместе со своей женой Марией Фёдоровной вырастил сына и дочь. Работал Борис Иванович весовщиком на узкоколейных весах почти четверть века...

Он никогда не жаловался и не любил, когда его жалели. Радовался самому дорогому в его жизни — своим близким.

Сначала появились дети, затем - внуки. А на 85-й день его рождения на свет появился я — первый правнук. Мой прадедушка был горд тем, что его правнук рождён с ним в один день.

Первого апреля 2006 года Бориса Ивановича не стало...

Сколько испытаний может выпасть на долю одного человека? Сколь несправедлива была судьба, уготовив пройти ему через огонь и дым, через разрывы снарядов и бомб, через испытания войны... И не просто пройти, а выстоять, выдержать и выйти победителем!

Борис Иванович Храмов — мой прадедушка и человек, которым я горжусь! И буду гордиться всегда.

Источник: 

Гридневский, М. Не сломленный испытаниями [Текст] : [об участнике Великой Отечественной войны Б. И. Храмове] / М. Гридневский // Металлург. – 2016. - № 44. – С. 2.

«В началоНазад12345678910ВперёдВ конец»
Страница 1 из 47